МОЖЕТ, СТОИТ ИНОГДА ПОКИДАТЬ СВОЮ КОЛОКОЛЬНЮ?
По поводу заметки Е.Молочко «Как я «бодалась» с Погранкомитетом»
(«Народная воля», 11 января 2012 г.)

Рассказывая о неудачной попытке молодого немца нелегально перейти в районе Бреста белорусскую границу, чтобы увидеться с полюбившейся ему девушкой, Елена Молочко называет эту историю «гламурной». Но это определение здесь абсолютно не годится. Гламур (от английского слова glamour -- «шарм», «очарование», «обаяние») -- это собирательное обозначение роскошного стиля жизни, в общем, всего того, что обычно изображается на обложках дорогих модных журналов. Если короче, то это понятие, связанное с роскошью, дорогим шиком.
А что такого роскошного или шикарного увидела журналистка в той же попытке «временно безработного» и не успевшего вовремя обзавестись визой молодого немца во что бы то ни стало накануне католического Рождества увидеться со своей живущей в Минской области любимой? Е.Молочко задается вопросами: «Кто он был? Романтик? «Инфант»? Авантюрист? Недотепа»? Прежде всего отметим, что у журналистки налицо лингвистические проблемы. Совершенно не к месту употребляя слово «гламур», она – увы! – не знает и значения слова «инфант». А это принц в монархических государствах. Очень возможно, что Е.Молочко имела ввиду инфантильность. Но в любом случае детскую недоразвитость, которую обозначает это слово, не следует смешивать с титулом принца.
Так и не выбрав ничего подходящего из вышеприведенных определений, журналистка останавливается в раздумье на слове «влюбленный». И тут же категорично заявляет: «А точного диагноза влюбленному человеку еще не поставил никто». Когда женщина пишет о влюбленности, как о неопределенном диагнозе, то такой медицинский подход невольно заставляет думать о весьма специфическом понимании самого прекрасного человеческого чувства. А с другой стороны – что, если бы был поставлен диагноз, то Е.Молочко согласилась бы понять или оправдать поступок молодого немца?
К чему я клоню? А к тому, что иронически рассуждая о «безбашенном немце» и «белорусской принцессе», которые «все-таки увидели друг друга в изоляторе временного содержания», журналистка по сути ничего не рассказала нам об этих людях. Она жалуется, что Погранкомитет не дал ей никаких сведений о белоруске, «сославшись на служебную тайну и на Конституцию, охраняющую личную жизнь граждан». Но ведь в таких случаях и должны проявляться профессиональные качества журналиста. Дело-то не связано ни со шпионажем, ни с наркотиками. Несомненно, что в курсе было посольство Германии в Минске. И там бы, безусловно, не отказали в информации насчет своего гражданина. Но Е.Молочко в посольство даже не позвонила. Она вообще не сообщает читателям, что стало в итоге с «молодым Вертером». Он ждет суда? Оштрафован? Отпущен на родину?
Г-жа Молочко, вначале захваченная сенсационностью, романтичностью этой истории, как-то очень быстро поняла, что ее «журналистское дело проиграно». И более того, буквально стала излагать читателю служебную инструкцию о недопустимости «переступать чужую границу». И вообще, «как опытная женщина», она не «доверила бы свою дочку шалопаю, который внаглую через государственную границу ходит». Разумеется, это замечательно, что у дочери Е.Молочко такая трезвая и рассудительная мама. И кто же не согласится с тем, что нелегально переть через государственные границы нельзя?
Но я хотел бы напомнить трезвой и рассудительной маме Молочко, что есть еще жизнь с ее совершенно уникальными ситуациями. И чтобы понять их, нужно все-таки встречаться с людьми, о которых пишешь, разговаривать с ними, пытаться понять их. В конце концов, когда Руст посадил свой самолет на Красной площади в Москве, у него тоже были свои резоны. Шедшие вразрез с законами. И тем не менее его не признали «безбашенным». Но дали срок, что вполне естественно.
Кстати, история и Руста и пытавшегося перейти белорусскую границу немца, которого даже имя не установила Е.Молочко, противоречит утверждаемым ею стереотипам о немцах, как о неких законопослушных манекенах, представляющих страну, «где даже немыслимо проехать в общественном транспорте без билета, не то что через чужой забор перелезть». Герои Гете, Шиллера, Ремарка тоже были «безбашенные», если следовать понятиям Е.Молочко… Так-то мировая литература, скажет кто-то… Но в том-то и штука, что часто трудно и даже невозможно определить, где кончается литература и начинается реальная жизнь. Потому и журналисту следует прежде всего стремиться понять человека, а не рассуждать «в общепринятых границах служебной дисциплины. Это как раз именно то, что отличает журналиста от застегнутого на все пуговицы чиновника. Печально, что этого не понимает «опытная женщина» и, наверное, не менее опытная журналистка Е.Молочко. Может, стоит иногда покидать свою «колокольню»? Хотя этот стиль – «общепринятые границы служебной дисциплины» -- заставляет думать о том, что «отцвели уж давно хризантемы в саду»…
И без продолжения.

ы Семен Букчин


Очерки Краевского
«Стоило ли с риском для жизни ехать во вражескую страну, чтобы затем сообщать читателям, что у борцов сумо бабьи обрюзгшие фигуры и лица старых сатиров? Или что дети, обученные боевым искусствам, способны двигаться с звериной быстротой и ловкостью?» -- спрашивает Е.Жирнов. Ничего интересного, заслуживающего внимания читателя не нашел он в рассказах Краевского о русских пленных в Японии, о военных маневрах, на которых тому удалось побывать, о традициях и обычаях японцев, о самом быте страны в военное время, о разнообразных встречах, случившихся у «тайного» корреспондента «Русского слова» в тот период на японской земле.
Между тем очерки Краевского и сегодня представляют собой интереснейшее чтение. А уж во время русско-японской войны они, конечно же, были популярны не только у российского читателя. Читателям разных стран хотелось знать, как живет страна, ведущая войну с Россией. Потому очерки Краевского и перепечатывали иностранные газеты, что они давали непосредственные, живые картины жизни Японии военного времени. В них запечатлены и уличные сцены из жизни Иокагамы, и проводы солдат на войну в Токио, и военные госпитали, рассказано о маневрах военной эскадры, о производящих взрывчатку (гранаты шимозе) заводах в Хиросиме, о центре угледобычи Моджи («японском Кардиффе»), о русских подданных, живущих в Нагасаки. Отдельный очерк посвящен беседе с майором японской армии, рассказавшим об особенностях военного быта японцев. Естественно, особое волнение испытывал Краевский во время посещения лагеря русских военнопленных. «Он видел их со стороны, он описывал лагеря для них, но не говорил с ними», -- в укор журналисту замечает Е.Жирнов. Сотрудник «Коммерсанта Власти» делает вид, что не понимает, что заговори Краевский с соотечественниками по-русски, он тут же выдал бы себя, и для него всё было бы кончено. Но у Жирнова, как мы помним, своя задача – доказать, что очерки Краевского это фальшивка, мистификация. Реальных же доказательств нет. Поэтому в ход идет безапелляционное утверждение: мол, подобные описания быта пленных «можно найти во французских или американских газетах тех лет». Ну вот и привел бы такое описание! Но все остается на уровне того же голословия. Между тем очерки Краевского, в том числе и очерк о русских военнопленных, наполнены такими деталями, подробностями, какие может привести только очевидец. Современный читатель сам может убедиться в этом. Достаточно зайти на интернет-сайт Сергея Сокуренко «Газетные старости» (http://starosti.ru), где полностью выложена книга Владимира Краевского «В Японии».
Наконец, вот отзыв авторитетного французского еженедельника «Echo de Paris» (23 января 1905 г.), перепечатывавшего корреспонденции Краевского: «Читатель знаком с беспримерным по отваге репортажем Перси Пальмера, который с риском для жизни проник во вражескую страну. Когда «Русское слово» оповестило о путешествии Пальмера, то сообщение это вызвало огромную сенсацию во все мире, особенно в Америке и Японии. Напрасно американские журналисты пустились по следам Краевского: он берег материал для своей газеты. Корреспонденты «Русского слова» из разных пунктов земного шара предостерегли Краевского беречься японцев, которые очень желали бы лишить смелого журналиста ценного багажа. Но Краевский успел обходными путями благополучно прибыть. Статьи Краевского превзошли все ожидания и представляют огромный интерес».
Так писала парижская газета… «Огромный интерес» для читателей, по ее мнению, представляли японские очерки Краевского. Но не для Жирнова. У него ведь своя задача – разоблачить… Жирнов удивлен тем, что бдительные японцы не раскусили Краевского и что лучшей характеристикой иностранца для японских жандармов стали предъявленные им солидные банковские аккредитивы. Вот свидетельство самого Краевского: «Все внимание японцев сосредоточено на иностранцах, не обладающих достаточными средствами… Может быть, виновно то узко материалистическое направление, которое лежит в натуре японцев… Купите какую-нибудь ерунду, стоящую тысячу иен, и это вам будет лучшей рекомендацией для этой страны… Такова особенность “капиталистического строя”, где подозрительным кажется человек и благонадежными только деньги… Человек с деньгами их проведет. Но человек без денег рискует веревкой. Таковы в этом отношении японцы».
Экономика Японии несла большие убытки в связи с войной – резко сократился приток туристов. «А это большое бедствие для Японии, -- писал в своих очерках Краевский. – Япония – страна со страшно развитой именно кустарной промышленностью. Этим кормится огромная масса населения. Япония работает художественно — кустарные произведения от грошовых бумажных вееров до таких, например, вещей, какую я видел в одном из роскошнейших отелей Нью-Йорка: орел из слоновой кости в натуральную величину. Работа, кажется, сейчас вспорхнет. Цена 50 000 американских долларов. Главными покупателями были туристы. Теперь вся торговля в застое. Масса рук без работы, масса ртов без хлеба.
— Вы добрый представитель англо-саксонской расы! — говорил мне с любезной улыбкой и пожимая руку один из японцев-попутчиков на пароходе.— У всякого из наших друзей есть в руках средство нам помочь. Поехать в Японию туристом!»
В общем, богатый американский турист мистер Перси Пальмер был более чем желанным гостем в Японии. Естественно, выручал Краевского и безупречный английский язык и даже внешность – он был похож на американца. «Русское слово» привело телеграмму корреспондента нью-йоркской газеты "World", телеграфировавшего из Токио, что он несколько раз там обедал за одни столом с мистером Пальмером, беседовал с ним и принимал его за чистокровного "янки". Краевский держался сдержанно, сухо. "Он очень хвалил японские власти за то, что они особенно услужливы по отношению к нему, как к американцу. Для поднятия кредита в Америке, - говорил он, - они охотно показывают все".
Кстати, немалую роль в успешности поездки Краевского сыграло и то обстоятельство, что он путешествовал по Японии в обществе человека, пользовавшегося особым почетом у японцев, -- племянника египетского хедива принца Ассиза-Гассана. «Японцы любезно пригласили знатного путешественника, египетского принца, и «его друзей», -- пишет Краевский, --взглянуть на маневры. И вот мы — впятером: принц, итальянский журналист Чезарио Креспи, корреспондент «Соггіеге della Sera», американец Бинефельд, один французский лейтенант, через Америку и Японию пробиравшийся в Сайгон, и ваш слуга -- отправились в Эношиму».
Наконец, Краевский привез из Японии и опубликовал в качестве иллюстративного материала к своим очеркам массу оригинальных фотографий, которые можно было сделать только человеку, находившемуся в стране в военное время: солдаты на улицах городов, морские и сухопутные маневры, встречи с высокопоставленными чиновниками и иностранными дипломатами, уличные, бытовые сцены.
Но со всем этим Жирнов не желает считаться. Его задача – уличать и обличать. «К примеру, как-то невнятно говорилось о документах мнимого мистера Пальмера». Жирнову хочется, чтобы редакция «Русского слова» раскрыла все свои секреты. Но ведь ясно же, что она не могла этого сделать и после возвращения Краевского в Россию, не могла раскрыть все свои каналы связи, которыми он пользовался, не могла раскрыть имена и адреса помогавших в этом опасном предприятии людей. В факсимиле телеграммы, полученной «одним из наших друзей в Лондоне» из Иокогамы (Arrived. Palmer. «Прибыл. Пальмер»), говорится в уже цитировавшемся редакционном материале об организации поездки Краевского., редакция вычеркнула «имя и адрес лица, служившего нам передаточной инстанцией». Это же более чем понятно! Но Жирнов не понимает. Или делает вид, что не понимает.
Вслед за Волковым Жирнов считает, что текст очерков Краевского «принадлежит перу Дорошевича». Что якобы подтверждается «их стилем и направленностью». Что касается стиля, то абсолютно ничто в очерках Краевского не напоминает характернейший стиль Дорошевича – его знаменитую «короткую строку». Они написаны, скажем так, нормативным газетным языком, не лишенным, впрочем, живости, эмоциональности. Нет и никакой особой направленности, якобы характерной для очерков Дорошевича «Восток и война» и японских очерков Краевского. Совершенно безосновательно утверждение Жирнова, что в очерках Дорошевича о путешествии на Восток в 1904 г. «подчеркивалось, что все враги России – нечисть и мы победим», а в японских текстах Краевского «настойчиво выделялась мысль о том, что Россия столкнулась с очень сильным противником, проиграть которому не такой уж позор».
На самом же деле в очерках Дорошевича «Восток и война» дается прежде всего картина отношения разных народов к русско-японской войне (отсюда и названия разделов – «Греция и война», «Египет и война», «Индия и война», «Австралия и война» и др.). Ни о какой «нечисти» в них нет и речи. Японские же очерки Краевского -- это попытка объективно запечатлеть то, что увидел он в Японии. Там нет никаких рассуждений стратегического порядка. Вместе с тем Краевский говорит о патриотизме японцев, называет их «талантливой нацией».
Судьба Владимира Краевского
Существенным аргументом, долженствующим свидетельствовать о мифичности японской поездки Краевского, по мнению Жирнова, является и тот факт, что редакция «Русского слова» легко рассталась с «ценным сотрудником». «Казалось бы, -- недоумевает Жирнов, -- столь всепроникающий репортер, как Владимир Краевский, должен был закрепиться в элите российской журналистики, расти профессионально и искать все новые и новые сенсационные темы. Но ничего подобного не произошло. О Краевском скоро забыли…». Упомянув о ресторанном скандале с участием Краевского и отпущенных им «крепких выражениях в адрес государя императора» после доставки в полицию (последнее стоило ему месячного тюремного заключения), Жирнов отмечает, что «Русское слово» тут же открестилось от Краевского и сообщило, что с октября 1905 г. этот господин в их штате не числится». Последние сведения изложены со ссылкой на занимавшегося судьбой Краевского Сергея Сокуренко, разместившегося почерпнутую им из дореволюционной газетной хроники информацию о судебных злоключениях автора японских очерков на уже упоминавшемся сайте «Газетные старости».
Между тем разыскания Сергея Сокуренко, предпринятые не только в газетных подшивках, но и в архивах, дают возможность понять личность Краевского и подтверждают и сам факт его японской поездки и его авторство написанных по ее результатам очерков.
Сын надворного советника Владимир Краевский, судя по всему, был с молодых лет одержим тягой к перемене мест. Вообще был человеком, что называется, с авантюрной жилкой. И зарабатывал самыми разными способами – служил матросом на торговых судах, нанимался на различные работы в портах разных стран (в тех же японских очерках говорится – «живал на кораблестроительных заводах в Англии»), преподавал английский язык. Обладал и менеджерскими способностями. В конце 1890-х годов он работал в конторе газеты «Одесский листок». Когда там узнали, что «их» Краевский прославился нелегальным проникновением в Японию под видом американца Перси Пальмера, в газете появилась заметка, в которой сообщалось, что «симпатичнейший В.Э. Краевский» на американца «походил всегда гораздо больше, чем на англичанина». «Летом, -- говорилось далее в той же заметке, -- он, как истый англичанин, пил «Wisky and soda-wather», а осенью - как настоящий американец, с несколькими рублями кармане выехал на Дальний Восток, на торговом английском судне, куда поступил матросом». В период службы Краевского в «Одесском листке» и произошло знакомство его знакомство с Дорошевичем, который был уже тогда знаменитым фельетонистом, ведущим сотрудником этой газеты.
И знакомство их с одесских времен и то обстоятельство, что Краевский был уроженцем Москвы, видимо, сыграли свою роль, когда Краевский искал заработка, и Дорошевич, уже будучи шефом московского «Русского слова», смог устроить его в редакцию. Чем занимался Краевский в «Русском слове» неизвестно, может, репортерствовал, а, может, как и в «Одесском листке», служил в конторе газеты, выполнял какую-то организационную работу. Вообще о Краевском, как о журналисте, известно только как об авторе сенсационных японских очерков. В «Словаре псевдонимов» Масанова его нет. А ведь все писавшие и печатавшиеся более менее регулярно в те времена обязательно, наряду с собственным именем, пользовались псевдонимами. Такая была традиция. И вот то, что Владимир Краевский не пользовался псевдонимами, говорит о том, что журналистика не была его основным делом. Но вместе с тем он был связан с газетными и даже литературными кругами. У него были давние дружеские отношения с Валерием Брюсовым, он был знаком с Куприным, Бальмонтом, Боборыкиным, Василием Немировичем-Данченко. Вполне вероятен его интерес к литературе, как и вполне возможны его собственные занятия литературным творчеством.
Так что же произошло с Краевским после шумного успеха его японских очерков? Судя по приведенным С.Сокуренко документам, ему был предложен пост собственного корреспондента «Русского слова» в Берлине. Но что-то у него там не заладилось. Его письма из Берлина редактору газеты Благову и издателю Сытину полны жалоб на недоразумения, на неприсылку денег. В общем, в редакции были недовольны его работой в Берлине, он же жаловался на отсутствие средств для нормальной жизни и даже для возвращения в Москву. Дело кончилось тем, что в Москву он вернулся, но отношения с редакцией, видимо, уже были испорчены. У Краевского, как можно предполагать, был нелегкий характер. Человек он был амбициозный, конфликтный.
Это сказалось и в уже упоминавшейся «ресторанной истории», когда Краевский и его приятель, хорошо погуляв в «Метрополе», устроили скандал. Доставленный в полицейский участок Краевский потрясал номером журнала «Искры» с собственным портретом, заявляя при этом, что он тот самый корреспондент «Русского слова», который ездил в Японию и прогремел своими очерками из вражеской страны. Добро бы только пьяный кураж, но Краевский стал зачем-то ругать царя. А это уже было серьезно – «оскорбление высочайшего имени». Редакции «Русского слова», и без того имевшей серьезные проблемы с цензурой и в целом с властями, сотрудник, доставляющий столько хлопот, не был нужен, и она заявила, что «г. Краевский с октября месяца прошлого года не состоит сотрудником «Русского Слова» и уже при объявлении о подписке на 1906 год в списке сотрудников не числился».
А по делу об «оскорблении высочайшего имени» началось судебное разбирательство, тянувшееся почти восемь лет. «30 октября 1908 года, -- пишет С.Сокуренко, -- московский Окружной суд приговорил Краевского к 3 месяцам тюрьмы. Подсудимый в суд не явился, и полиция получила предписание разыскать его на всей территории Российской империи. Г-н Краевский хоть и скрывался, но сумел добиться пересмотра дела, и в 1911 году приговор уменьшили до 1 месяца. Но Владимира Эдуардович не устраивало и столь малое наказание, поэтому он не спешил отдавать себя в руки закона. И все же весной 1914 года наш герой очутился за решеткой».
Краевский рассчитывал на помощь Брюсова, писал ему (его письма Брюсову хранятся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки и также опубликованы С.Сокуренко на сайте «Газетные старости»). Его письмо поэту от 7 ноября 1906 г. раскрывает обстоятельства разрыва с «Русским словом» и ситуацию, в которой он оказался:
«Не знаю известно ли тебе о том, что я поссорился с «Русским Словом» благодаря – увы, как это ни странно, -- денежным расчетам. Не стану излагать, как все это случилось, так как это займет чересчур много времени и бумаги… Скажу лишь вкратце: в ноябре прошлого года я принужден был после нескольких демонстративных выходок, сопровождавшихся револьверными выстрелами, которые, к счастью, никому не принесли вреда, покинуть редакцию и вскоре Москву. Дорошевича, к несчастью, в то время в Москве не было; при нем ничего подобного не случилось бы. И вот я намеревался уехать заграницу -- благо имелось еще достаточное количество фунтов стерлингов. Но – всегда бывают какие-нибудь «но» -- железные дороги бастовали, а когда кончилась забастовка – я был «сломан», как говорят англичане –«I was broke” – и застрял в России. Затем начинается мое быстрое падение. Положение, с год тому назад бывшее блестящим и завидным, стало далеко не завидным. Посыпались неудачи и несчастья: что только ни предпринимал – рушилось. Адски не повезло, чего, собственно, со мной почти никогда не бывало. И вот – в настоящее время я дошел до последней градации несчастья и самой подлой бедности. Друзей у меня нет, т. к. за последние годы жил вне России или колесил по свету. Да и к тому же, друзья, как водится, бывают лишь когда фунты наполняют карманы. Словом я не в состоянии в силу некоторых скверных обстоятельств найти заработок здесь в Москве и уехать не могу также за неимением средств.
Поэтому прошу тебя, Валерий, в память наших прежних хороших отношений и вообще основываясь на твоем характере, зная тебя как доброго малого (good fellow). – выручи меня из тисков нужды. Мне необходимо уехать в Одессу, откуда я отправлюсь в Севастополь или спишусь с Дорошевичем, который должен туда приехать из-за границы и тогда, надеюсь, мои дела поправятся и я уеду за границу. На поездку и на выкуп моего пальто мне нужно рублей 50 – 55. Если ты можешь, не откажи мне в этой сумме, которую я тебе немедленно возвращу, как только увижусь с Дорошевичем, с которым у меня связаны разного рода финансовые комбинации. Откровенно говоря, я в таком жалком положении, что мне остается или совершить какое-нибудь криминальное дело или кончить борьбу с жизнью. Но мне кажется, что я снова поправлюсь, если оставлю Москву. Прошу тебя, обдумай мое положение. Прибегаю к тебе в данном случае, как к единственному человеку, который мог бы выручить меня».
Оказывается, конфликт с «Русским словом» приобрел такие размеры, что даже были револьверные выстрелы. При каких обстоятельствах устроил пальбу Краевский – неизвестно. Но это объясняет решимость редакции расстаться с таким неуравновешенным сотрудником. Возможно, слава вскружила голову Краевскому. Возможно, он считал, что газета недостаточно оценила его японскую «эпопею» в материальном плане. Взыграли эмоции, обида… В этой нервной ситуации разыгрался, скорее всего, и скандал в ресторане.
Краевский рассчитывал на Дорошевича. Так он пишет Брюсову. Но был ли расположен Дорошевич, зная, безусловно, все обстоятельства отношений Краевского с редакцией и, конечно, «ресторанной истории», оказать ему поддержку – это вопрос. А судебная эпопея Краевского затягивалась. Он то не являлся на судебные заседания, то не соглашался с решением суда, то признавал свою вину, но просил об уменьшении срока наказания, хотя он и без того был более чем невелик… В общем, Владимир Эдуардович годами играл с судебной системой в кошки-мышки. И в результате власть его настигала и упрятывала в очередной раз за решетку.
Сохранилось еще одно письмо Краевского Брюсову. Спустя восемь лет после первого крика о помощи, обращенного к знаменитому поэту, 16 мая 1914 г. он снова пишет ему, буквально умоляет:
«По странному стечению обстоятельств мне приходится, еще раз (do not think bad of me) обратиться к Вам, хотя у меня осталось еще в памяти Ваше выражение «я привык тратить свои деньги на себя», с просьбой финансового характера. Дело в том, что «moment an» я, Влад. Эд. Краевский, сижу в Сущевском полицейском доме, куда я попал волею злого рока, преследующего меня вот уже почти 4 года. В перспективе предварительное заключение в Таганской тюрьме, если только не найдется добрая душа, которая внесла бы за меня залог в сумме 50 рублей. Заключен я по претензии моск. окр. суда за преступление, караемое тюремным заключением до 8 месяцев и лишением прав. Должен сказать Вам, что фактически в этом преступлении я виноват так же как и король Испании, но чрезвычайно странные обстоятельства, которые могут выясниться только при разборе дела, пока сложились против меня, и de facto мне приходится считаться с печальной действительностью моего настоящего положения. Накануне моего ареста я собирался покинуть Москву с ее гнусными обитателями и уехать за границу для проведения в жизнь одного проекта, осуществление которого дало бы мне возможность жить припеваючи, но – но fatalite, и я под замком.
Не буду напоминать о нашем прошлом: об игре в шахматы в Одинцове и т.д. -- это все для Вас не важно ибо tempora mutantur (времена меняются, лат.—С.Б.) а просто прошу Вас сделать для меня в некотором роде «obligement» (одолжение, англ.—С.Б.) -- выкупите меня не из ломбарда, а из тисков Окружного суда! Ведь стоит же моя фамилия 5 фунтов стерлингов!
Напрашивается вопрос почему я не обращусь к «Русскому Слову» и всем gentelmen’ам Editorial Room’s (господам, стоящим во главе издания, англ. – С.Б.) этой газеты? Но как-то в разговоре с Вами, я рассказал о пистолетном выстреле, послужившем причиной моей размолвки с этими gentelmen’ами, и, следовательно, на них мне надеяться нечего. Мои же личные средства равны в настоящее время нулю.
Да и вообще я никогда не обладал способностью удерживать деньги. Игра, разврат, пьянство, благотворительность и путешествия (globe trotting) поглотили мои средства.
Поговорите о моей судьбе с А.И.Куприным, К.Бальмонтом и другими. Неужели меня нельзя выкупить?
Sir – вспомните Oskar’a Whilde. Есть нечто общее в моей судьбе с Whilde’ом (конечно в смысле познания тюрьмы). Не смейтесь!
My best compliments.
(P.Palmer) W.E.Kraewski.
Адрес: Москва. Сущевский полицейский дом. Камера № 5. Владимиру Эдуардовичу Краевскому».

Уже нет обращения на «ты», как к близкому приятелю. Не собираясь напоминать поэту о бывших когда-то встречах в Одинцове, игре там в шахматы, Краевский на самом деле напоминает тем самым о существовавших некогда близких отношениях. Но это все в далеком прошлом… Вероятно, Брюсов в ответе на письмо 1906 года установил между ними дистанцию. Отсюда и «вы»… Не тогда ли поэт и напомнил Краевскому, что он, Валерий Брюсов, «привык тратить свои деньги на себя»? То есть по сути отказал то ли старому приятелю, то ли давнему знакомому. Краевский помнит об этом отказе. А, может быть, отказ в финансовой поддержке прозвучал во время их встречи? О том, что она была, видно из упоминания Краевским разговора между ними, во время которого он рассказал Брюсову «о пистолетном выстреле, послужившем причиной его размолвки» с сотрудниками «Русского слова». И тем не менее, спустя годы он снова просит Брюсова о помощи. Он чувствует себя униженным, раздавленным. Но вдруг просыпается прежняя гордыня, и он сравнивает себя с Оскаром Уайльдом, который тоже ведь сидел в тюрьме и от которого тоже отвернулось общество. Ему, конечно, известно, в чем обвинили Уайльда, и потому оговаривается, что видит параллель только «в смысле познания тюрьмы». Он знает, что Брюсов усмехнется, читая это место, и призывает: «Не смейтесь!». И просит вообще не думать плохо о нем – «do not think of me», хотя тут же признается в своих грехах. Кстати, обилие иностранных выражений в его письмах – латинских, английских, французских – это не лингвистическое щегольство, это опыт человека, много жившего за границей, которому кажется, что он будет лучше понят с их помощью. Но и уровень образованности тем не менее демонстрируется. Вот, мол, какого человека держат за решеткой…
А накануне, 15 мая, он послал такое же умоляющее письмо старейшине российского журналистского цеха Василию Ивановичу Немировичу-Данченко (оно обнаружено С.Сокуренко в фондах РГАЛИ):
«Многоуважаемый Василий Иванович!
Волею злого рока, который преследует меня с энергией, достойной лучшего применения, я заточен в заключение в Сущевский полицейский дом впредь до внесения мною залога в размере 50 рублей, которые не имею. Заключен я по распоряжению Москов. Окр. Суда за проступок, совершенный мною 2 года тому назад в состоянии невменяемости, и в перспективе – предварительное заключение в Таганке и, может быть лишение прав (по рождению я дворянин). Проступок совершенный мною, сам по себе не стоит выеденного яйца, но прокурорский надзор смотрит с другой точки зрения.
Умоляю Вам, Василий Иванович, спасите меня и дайте мне возможность выйти из «беста» и даю Вам слово, что не буду уклоняться от суда и, следовательно, залог, внесенный за меня, не пропадет.
Ведь стоит же моя дворянская фамилии и мое прошлое 50 руб.!
Сижу я уже 2 недели и, дней 10 тому назад, писал Власу Михайловичу, но, пока, ответа нет.
Я вспомнил о Вас и полагаю, что Ваша постоянная отзывчивость к несчастию других распространится и на меня, действительно несчастного со дней революции человека.
Моя жена должна будет умереть с голоду, если мое заточение продлится продолжительное время, так как, на свободе, кое-что зарабатывал и вообще управлял рулем корабля нашей совместной жизни.
Моя мать, получающая мизерную пенсию, также зависит от меня. Таким образом, от моей свободы зависит благополучие двух существ. Прошу извинений, что, может быть, расстраиваю Ваше хорошее расположение духа чтением сих строк – но «la force des circonstances (сила обстоятельств, фр. – С.Б.) заставляет меня просить помочь мне в трудную пору моей жизни. Желаю Вам всего хорошего, извиняюсь, что пишу карандашом, но «dans la prison» (в тюрьме, фр.- -- С.Б.), нет нужных письменных принадлежностей, чернил очень мало и писать приходится контрабандным путем.
Жду и надеюсь!
Бывший корреспондент в Японии Владимир Эдуардович Краевский (Percy Palmer).
Адрес: Москва - Сущевский полицейский дом. Камера №15, Владимир Эдуардович Краевский.
P.S. Может быть, Вы переговорите о моей судьбе с П.Боборыкиным, знающим меня, несколько, по газетам и Monte Carlo».

Это письмо Немировичу позволяет уточнить семейное положение Краевского: оказывается, он женат, на его плечах мать. Но что за «проступок» он совершил два года назад, т.е. в 1912 году? Ведь «ресторанная история», когда он оскорбительно высказался в адрес царя и за которую его привлекли к судебной ответственности, произошла гораздо ранее – в 1906 г. Это какое-то новое преступление? Или продолжение старой истории с добавлением новых эпизодов? С учетом того, что сам Краевский упоминает о том, что несчастья его тянутся «со дней революции», можно предположить, скорее всего, последнее. Что-нибудь вроде уклонения от ранее определенной судебной ответственности. Не случайно, видимо, Краевский считает, что дело «не стоит выеденного яйца». А с другой стороны, могут лишить прав, дворянского достоинства и заключить в Таганскую тюрьму. Он по-прежнему надеется на Дорошевича… А, может, знаменитый романист Петр Дмитриевич Боборыкин вспомнит об их встречах в Монте-Карло? Чувствуется, что Краевский пытается использовать любую возможность, которая поможет вырваться ему из стен Сущевского полицейского дома.
Удалось ли? Увы, как далее сложилась судьба Владимира Краевского, где, когда и при каких обстоятельствах закончил он свой жизненный путь – пока неизвестно. Но вот такая судьба… Точнее, чем он сам сказал о себе в письме к Брюсову, не скажешь. Бродяга, любитель авантюры, горячий и неуживчивый характер. Он буквально кается – да, игрок, пьяница, погрязший в разврате... А прежде всего Globe-trotter -- человек путешествующий по миру. Гиляровский выразился по-русски: «Пройдисвет». Но ведь и смелый человек, по словам того же Гиляровского, знавшего цену журналистской предприимчивости и решительности. И, добавим, небездарный, образованный литератор, чему свидетельством его японские очерки. Личность, умеющая собраться в ответственный период, проявить волю, ум и мужество. Все то, что понадобилось ему в опаснейшей японской поездке. Он так и остался в истории русской журналистики автором единственной книги -- «В Японии». И, конечно, напоминанием об этой своей заслуге – главном событии его жизни -- была подпись, которую он поставил под письмом Брюсову, – P.Palmer. Еще более развернуто он напоминает об этом, заканчивая письмо к Немировичу-Данченко: «Бывший корреспондент в Японии Владимир Эдуардович Краевский (Percy Palmer». Уж Немирович-то, сам журналист, много где и не без риска для жизни побывавший, должен понять, что имеет дело с человеком, у которого также есть заслуги…
Последний довод, последний аргумент Краевского: я – Перси Пальмер и поэтому достоин того, чтобы меня спасли. Через десять лет после сенсационной поездки в Японию, сидя под арестом в полицейском доме, он упорно напоминает об этом, как о своей несомненной заслуге. Да, он бывший… Но было же, было же в его жизни, когда его читала вся Россия, весь мир!
И этот вопль действительно несчастного (хотя и по собственной вине) человека, вкупе с другими приведенными здесь фактами, еще одно красноречивое свидетельство того, что не было никакой «громкой мистификации в истории отечественной журналистики». Краевский был в Японии в военное время. И написал интереснейшие очерки, опубликованные в «Русском слове» и перепечатанные многими известными западными периодическими изданиями. Это по сути был звездный час в драматической судьбе неординарного, подверженного разнообразным страстям и в итоге потерпевшего крушение человека. В его жизни осталось только это -- опаснейшее путешествие по Японии под именем американца Перси Пальмера. И книга о стране, ведущей войну с Россией. Книга, написанная человеком, увидевшим Японию изнутри. Японцы, как сказал вдохновитель этого замысла Влас Дорошевич, были действительно «переяпонены».

Семен Букчин

ЯПОНЦЫ БЫЛИ «ПЕРЕЯПОНЕНЫ»
О судьбе журналиста Владимира Краевского, совершившего под чужим именем поездку по Японии в 1904 г. во время русско-японской войны, и о том, как, ради якобы разоблачения «мистификации», его современный собрат по профессии попытался отнять у него этот по-своему героический и получивший мировую известность поступок. Владимир Краевский, разумеется, не может ответить подтасовщику фактов – прошло более века с той поры, как самые известные мировые издания перепечатывали впервые появившиеся в московской газете «Русское слово» его японские очерки. Поэтому за него это делаю я, как историк русской журналистики, опираясь и на разыскания так же небезразличного к судьбе В.Краевского московского журналиста Сергея Сокуренко.


Под видом американца Перси Пальмера
Осенью 1904 г., в разгар русско-японской войны, корреспондент популярной московской газеты «Русское слово» Владимир Краевский под видом американского гражданина отправился в Японию. Замысел, в который были посвящены только несколько человек в редакции и хранившийся в течение всей его поездки в глубокой тайне, состоял в том, чтобы «объехать страну, посмотреть, что там действительно делается» и по возвращении поделиться с читателями правдивыми впечатлениями очевидца. Поездка удалась. Об увиденном в «стане врага» Краевский рассказал в цикле очерков, публиковавшихся в газете (январь-март 1905 г.), а затем выпущенных издательством И.Д. Сытина отдельной книгой под названием «В Японии». Эта история стала сенсацией не только в России, о ней писала европейская и американская пресса, в которой перепечатывались очерки Краевского.
Предваряя публикацию японских очерков Краевского, газета «Русское слово» в номере от 9 декабря 1904 г. поместила редакционный (без подписи, с употреблением местоимения «мы») материал под сенсационным заголовком «Русский корреспондент в Японии». В нем подробно (но без деталей, составлявших редакционную тайну, обнародование которых могло повредить некоторым участникам этой истории) рассказывалось, каким образом было организовано и как проходило опаснейшее предприятие. Опаснейшее, так как Краевский был гражданином воюющей с Японией страны, проник на ее территорию под чужим именем, собирал о ней разнообразные сведения и потому, будучи разоблаченным, мог быть, с учетом порядков военного времени и суровости японских законов, казнен. Риск был велик. Но были и обстоятельства, говорившие о том, что предприятие может быть удачным. Сорокалетний Краевский был опытным путешественником. Он не только изъездил всю Европу, но и подолгу жил в Шанхае, Харбине, Мукдене, Сингапуре. В общем, знал Восток. И, что было в особенности важно, в совершенстве владел английским.
Говоря языком современной разведки, для него была придумана и документально оформлена следующая «легенда». Состоятельный американец мистер Перси Пальмер едет, как турист, в Японию. Если бы кто-то заинтересовался биографией мистера Пальмера, он бы узнал, что тот родом из Пенсильвании, что у него там есть брат Джеймс, владелец фабрики. А если бы спросили самого Джеймса, то он подтвердил бы, что у него есть брат Перси, часто путешествующий по Востоку. Правда, при этом прибавил бы, что в переписке они в настоящее время не состоят. «Мистер Перси Пальмер, живущий, надеемся, вполне благополучно, в настоящее время в Австралии, -- говорится в редакционном материале, -- был бы глубоко тронут такой заботливостью о нем совершенно постороннего человека, с которым он когда-то встретился и разболтался на пароходе в Индийском океане». Этим человеком был также большой любитель путешествий, известнейший русский журналист Влас Дорошевич, кстати, автор текста (что подтверждает прежде всего стиль) опубликованного в качестве редакционного материала под названием «Русский корреспондент в Японии».
В той же редакционной статье подробно рассказывается, какие были предусмотрены меры на случай, если бы у американской или японской полиции возникли подозрения. Краевскому было рекомендовано приобрести белье и одежду американского производства, на его носовых платках была вышита метка P.P. (Perci Palmer), эти же инициалы были выгравированы на разных принадлежащих ему вещах. Он вез с собой аккредитивы, переводы и даже письма на имя Перси Пальмера, опущенные в разных городах Америки и полученные адресатом в Сан-Франциско.
Связь с редакцией Краевский держал через Лондон, куда от имени Перси Пальмера поступали телеграммы с заранее оговоренным условным текстом. Строго следуя разработанному плану, он 10 октября 1904 г. на пароходе «China» отбыл из Сан-Франциско. А 9 декабря опять-таки из Сан-Франциско в редакцию «Русского слова» пришла телеграмма: «Был в Иокогаме, Осака, Киото, Симоносеки, Нагасаки, Мацуяме. Фотографировал пленных. Осматривал госпитали, укрепления, войска. Присутствовал при митингах. Интервьюировал высокопоставленных японцев. Еду в Россию. Краевский».
В конце декабря 1904 г. Краевский прибыл в Москву. А в январе следующего года в «Русском слове» началась публикация его японских очерков.
Спустя 107 лет журналист Евгений Жирнов, сотрудник газеты «Коммерсантъ. Власть», решил разоблачить эту историю как мистификацию (его статья «Переяпонить японцев» опубликована в № 12 за 2011 г. этого издания).
Уличить Дорошевича!
Разоблачение Е.Жирнов начал с личности Власа Дорошевича. Знаменитый журналист, вошедший в историю русской прессы с титулом «короля фельетонистов», был, по договору с издателем газеты И.Д.Сытиным, шефом «Русского слова», и, разумеется, без его участия предприятие, подобное японской поездке Краевского, не могло состояться. Жирнов пытается выстроить цепочку фактов и аргументов, долженствующих свидетельствовать об его изначальной, обусловленной особенностями биографии склонности к авантюре, а если точнее – к обману читателей. Он начинает свою характеристику Дорошевича с подчеркивания, что тот «был незаконнорожденным», а это «в те времена означало существенное ущемление в правах и служило жутким клеймом, от которого человек не мог избавиться всю оставшуюся жизнь». Естественно, рассуждает далее Жирнов, человек с такими комплексами стремился во что бы то ни стало закрыть «это позорное обстоятельство» «лучами славы». Стремление заработать заставляло его браться за переделки «для неразборчивых издателей повестей Гоголя». Несомненно, та же беспринципность была определяющей в его сотрудничестве в газете «Московский листок», «которую в те годы весьма нетребовательные издатели публиковали для совершенно нетребовательных читателей» (нельзя не обратить внимания на стиль – «газета, которую публиковали»). Само собой понятно, что в таком «издании царила полная свобода от соответствия публикуемых сведений реальным фактам». А, работая в газете «Новости дня», Дорошевич вообще дошел до того, что, сидя в Москве, сочинял «корреспонденции якобы из северной столицы», сиречь из Петербурга. Эту порочную практику, не без обличительного торжества отмечает Жирнов, он внедрял и в работу «Русского слова», когда поощрял парижского корреспондента газеты Брута (Белова) «писать корреспонденции отовсюду».
В общем, вполне естественно, подводит читателя Жирнов к сути своих разоблачительных построений, что именно такому нечистому на руку человеку, каким был в журналистике Дорошевич, и могла придти в голову афера с японскими репортажами Краевского. Но кроме этих «косвенных» рассуждений требуются все-таки факты, конкретные свидетельства. И тут Жирнов выкладывает главный свой козырь. В качестве такового призвана небольшая книжечка, малого формата, в скромном бумажной обложке, изданная в 1925 г. в Иваново-Вознесенске под заголовком «20 лет по газетному морю». Ее автор И.А. Волков, работавший главным образом в провинциальной печати, утверждает, что «вся история с путешествием в страну врагов» была выдумана Дорошевичем с целью рекламы. Для осуществления этой затеи был откопан где-то, чуть ли не на Хитровке, какой-то прогоревший тип из бывших людей, действительно совершивший когда-то путешествие в Японию. Этот «путешественник», напрягая свою память, делал наброски путевых очерков, а Дорошевич обрабатывал их, дополняя тем, что сам знал о «Стране Восходящего Солнца». И вот таким образом «газета нашумела и приобрела уткой тысячи новых читателей».
«Сами очерки, -- по утверждению Волкова, -- несмотря на то, что, судя по стилю и форме, были подмалеваны искусно рукою Дорошевича, производили впечатление бессодержательности и пустоты». Жирнов солидаризируется с этим мнением Волкова: «Стоило ли с риском для жизни ехать во вражескую страну, чтобы затем сообщать читателям, что у борцов сумо бабьи обрюзгшие фигуры и лица старых сатиров? Или что дети, обученные боевым искусствам, способны двигаться со звериной быстротой и ловкостью?» И сама судьба автора очерков Краевского, считает Жирнов, подтверждает, что его «японская история» это всего лишь «громкая мистификация». Потому что с какой стати редакция «Русского слова» вскоре после такого успеха рассталась со своим сотрудником, который «должен был закрепиться в элите русской журналистики, расти профессионально и искать новые и новые сенсационные темы?» Ну да, была у него после японской поездки нехорошая полицейская история, признает Жирнов, но все-таки стоило ли газете упускать «настолько ценного сотрудника»? Ответ на этот вопрос наш разоблачитель находит в тех же мемуарах Волкова: все делалось ради рекламы, не было никакой поездки Краевского в Японию, потому и не дорожили им в редакции. С очевидным удовлетворением он подводит итог: «Действительно, самая значительная и громкая мистификация в истории отечественной журналистики принесла сочинителю подобных сказок Дорошевичу и издателю Сытину ожидаемый результат».
Чувствуется, что для Жирнова немаловажно быть разоблачителем «самой значительной и громкой мистификации в истории отечественной журналистики». Увы – разоблачение не состоялось. И причиной тому очевидная подгонка фактов под «разоблачительную версию» в сочетании с, мягко говоря, неосведомленностью автора в области истории русской журналистики.

Факты против подтасовки
Начнем с утверждения о том, что «позорное обстоятельство», связанное с «незаконнорожденностью», якобы смолоду толкало Дорошевича во что бы то ни стало прославиться, что, по мысли Жирнова, обусловило его склонность к авантюрам в журналистском деле. Да, Дорошевич переживал по поводу того, что мать бросила его в полугодовалом возрасте буквально на произвол судьбы, что в его свидетельстве о рождении в графе «отец» стоял прочерк, что законодательство было несправедливо по отношению к «незаконнорожденным» по части наследственных прав. Теме «незаконнорожденных» и вообще прав ребенка и родителей он посвятил немало фельетонов («О незаконных и о законных, но несчастных детях», «Компетентное мнение» и др.). Но не было у него никакого «жуткого клейма», от которого, по словам Жирнова, он «не мог избавиться всю жизнь». Воспитанный приемными родителями (бездетной четой москвичей Дорошевичей), он получил фамилию и отчество от приемного отца Михаила Родионовича, служащего московской полиции. А дворянское достоинство перешло к нему по линии родной матери, известной писательницы Александры Соколовой. В журналистике же он пробился в первые ряды благодаря своему незаурядному таланту, силе воли, наконец, последовательной демократической позиции.
Совершенно напрасно пытается Жирнов якобы все ту же склонность Дорошевича к авантюре подтвердить таким фактом как продажа Сытину переделок повестей Гоголя («Тараса Бульбы», «Страшной мести»). Это была распространенная практика в сфере издания лубочной литературы, так называемых «книг для народа» – использование сюжетов и образов популярных произведений. И в том, что голодный и бесприютный 15-летний подросток предложил Сытину свои переделки гоголевских повестей (кстати, переделки талантливые, что отмечено в современном литературоведении) не было никакой особой тяги к авантюре. Было желание заработать несколько рублей. Об этой истории рассказывает в своих воспоминаниях сам Сытин как о курьезном эпизоде начального периода биографии знаменитого журналиста.
Фактом, обличающим журналистскую беспринципность Дорошевича, Жирнов считает и сотрудничество его в газете «Московский листок», в котором «царила полная свобода от соответствия публикуемых сведений реальным фактам». Газета «Московский листок» была бульварным изданием, рассчитанным на простонародного читателя. Вместе с тем она приучала его к регулярному чтению, расширяла его кругозор. В газете печатались видные литераторы того времени. Что касается самого Дорошевича, то он в 1893 г. покинул «Московский листок», будучи прежде всего неудовлетворенным его уровнем.
Не являются фактами, уличающими Дорошевича в той же беспринципности, и сведения о том, что, сотрудничая в московских «Новостях дня» и находясь в Москве, он публиковался в них как петербургский корреспондент газеты, а парижский корреспондент позже руководимого им «Русского слова» Белов (Брут) под своими корреспонденциями указывал и другие европейские столицы – Лондон, Брюссель, Вену… Такова была практика многих изданий, не имевших собственных корреспондентов во всех европейских столицах и использовавших для своих материалов заграничную периодику. Когда «Русское слово» обзавелось обширной сетью заграничных корреспондентов, эта практика прекратилась.
Теперь относительно самой идеи послать в воюющую с Россией Японию журналиста под видом богатого американского туриста. В советские времена в некоторых изданиях была такая рубрика «Журналист меняет профессию». Для того, чтобы вникнуть в проблему, журналист становился на время водителем такси или официантом. В дореволюционные времена журналист также оказывался перед необходимостью смены облика в целях выполнения профессионального долга. И Дорошевич знал, что деятельность журналиста требует иной раз «смены декораций». Когда в 1897 г. во Владивостоке он разуверился в возможности легальным образом попасть на Сахалин, у него возник план выдать себя за бродягу, «заарестоваться» и таким образом проникнуть на «каторжный остров». Об этом рассказано в его книге «Как я попал на Сахалин» (М., 1903). А будучи в 1902 г. в Ватикане и зная, что «журналистов Ватикан не любит и боится», он собирался получить аудиенцию у папы Льва XIII под видом «благочестивого, набожного католика, по профессии адвоката». И во время очередного своего заграничного путешествия, пришедшегося на начальный период русско-японской войны, Дорошевич предпочитал скрывать свое подлинное имя, поскольку «ездить русским по Востоку было бы в такое время непрактично». Он воспользовался тем, что «похожая на польскую фамилия» делала его «совершенно правдоподобным немцем, ездящим по торговым делам по Востоку».
Что же касается самой идеи использовать имя реального американца Перси Пальмера, живущего в Австралии и любящего путешествовать, то на нее Дорошевича могла натолкнуть встреча с ним, состоявшаяся во время того же путешествия, проходившего летом 1904 г. В явившихся его результатом очерках «Восток и война», вышедших отдельной книгой в январе 1905 г. (буквально накануне начала газетной публикации японских очерков Краевского), он рассказал среди прочего и о разнообразных встречах с австралийцами, состоявшимися в том числе и «на колоссальном австралийском пароходе «Marmora». Дорошевич не называет имен своих австралийских собеседников, но, очень вероятно, что одним из них был мистер Перси Пальмер, американец родом из Пенсильвании. Его имя и могло всплыть, как вполне подходящее для построения «легенды», когда в редакции стал обсуждаться план отправки Краевского в Японию, в который были посвящены в редакции буквально несколько человек (помимо Дорошевича, несомненно Сытин, финансировавший поездку как издатель газеты, и, вероятно, его зять, официальный редактор «Русского Слова» Федор Благов).
Поэтому нет ничего удивительного в том, что идея тайной поездки в Японию сотрудника «Русского слова» Владимира Краевского и ее, скажем так, «оформления» принадлежала Дорошевичу. Нет в ней, повторим и ничего порочного, связанного с обманом читателей. Как говорится, нормальный журналистский ход. Но Жирнов делает вид, что не знает о подобной журналистской практике, поскольку у него своя задача – раскрыть «величайшую мистификацию».
Обличитель нравов буржуазной прессы Иван Волков
В качестве документальной опоры для своей разоблачительной версии Жирнов выбрал книжечку Волкова «20 лет по газетному морю», вышедшую, как уже говорилось, в Иваново-Вознесенске в 1925 г. Ее автор, как говорит он сам о себе, в дореволюционной журналистике двигался «робкими шагами провинциала», т.е. работал, в основном, в провинциальной прессе. В солиднейшее, гремевшее на всю Россию московское «Русское слово» он, по собственному признанию, пришел в 1910 г. Это значит шесть лет спустя после японской поездки Краевского. Какую он там занимал должность и как долго – об этом Волков не сообщает. Скорее всего – мелкого репортера-хроникера на «подхвате» и очень недолго. В вышедшем в 1916 г. томе, посвященном пятидесятилетию издательской деятельности И.Д. Сытина, в разделе, рассказывающем о «Русском слове», он не упоминается. Нет его имени и на страницах самой газеты начала 1910-х гг. Кстати, право на подпись, на имя в «Русском слове» нужно было заслужить. И это право предоставлялось далеко не всем, снабжавшим газету своими материалами.
В 1925 г., когда Волков выпустил книжечку своих воспоминаний, политическая обстановка в стране требовала вполне определенных идеологических акцентов в оценке деятельности старой российской прессы, прежде всего как буржуазной, настроенной на прибыль и, соответственно, обман читателей. Книжечка Волкова вполне соответствовала этим идеологическим требованиям, в противном случае у нее не было шансов увидеть свет. Вот и историю с японской поездкой Краевского он как раз и использует для обличения нравов буржуазной прессы, для которой главным были реклама и нажива. Он так и пишет: «Так создавалась у нас буржуазией «большая пресса», которой массовый читатель верил…» (кстати, эту идеологическую оценку Жирнов в своих обильных цитатах из книжечки Волкова опустил, ибо она ему, естественно, невыгодна).
Но каковы же аргументы, факты, доказательства, приводимые Волковым и долженствующие свидетельствовать, что японская поездка Краевского это рекламная афера, мистификация? А их нет! Нет ни аргументов, ни фактов, ни доказательств! Вместо них голословное утверждение: «После оказалось, что вся история с путешествием в страну врагов была выдумана Дорошевичем с целью рекламы». После оказалось… Но где это засвидетельствовано? Такой громкий скандал, как разоблачение аферы с японской поездкой Краевского, безусловно, получил бы отклик не только на страницах российской, но и мировой прессы, где с большой помпой перепечатывались очерки корреспондента «Русского слова». Но нет никаких следов такого скандала ни в российских, ни в европейских, ни в американских газетах. А уж российские конкуренты «Русского слова» не упустили бы возможности разоблачить преуспевающее сытинское издание и его шефа Власа Дорошевича.
Наконец, необходимо сказать о том, насколько Дорошевич дорожил авторитетом «Русского слова». Самая распространенная российская либеральная газета была в буквальном смысле его детищем. Он стремился придать ей черты лучших европейских изданий того времени. И в этом смысле точность, надежность информации были для него одной из первейших основ газетного дела. Об этом он не раз говорит в своих письмах в редакцию. Никакая реклама и прибыль не были для него главными, когда дело касалось авторитета газеты, ее облика, доверия со стороны читателей.

Так что же, Волков решился на откровенное вранье только из желания угодить тогдашней идеологии, издать свою книжечку и, соответственно, заработать? Это, конечно, ведущий мотив. Но родился он не на пустом месте. Вокруг поездки Краевского ввиду ее секретности, конечно же, ходили разнообразные слухи. Ведь редакция «Русского слова» до конца так и не раскрыла каналы, которыми она воспользовалась при ее организации. Какие-то пересуды, возможно, дошли и до слуха Волкова. Ну а в 1925 г., выпуская свою книжечку, он, естественно решил их идеологически оформить. Серьезной же базы для утверждения, что поездка Краевского была выдумана, у него не было. Потому и вышло, что единственным аргументом является расплывчатое – «после оказалось». Что и каким образом «оказалось» -- на эти вопросы ответа нет. Кстати, и фамилию Краевского Волков не помнил, он называет его «неким г.Красовским». О том, что слухов вокруг поездки Краевского было множество, говорит и В.А. Гиляровский в своих мемуарах «Москва газетная»: «Во время войны с Японией огромный успех в газете имели корреспонденции Вас. И. Немировича-Данченко с театра военных действий и статьи Краевского из Японии, куда он пробрался во время войны и вернулся обратно в Москву. Многие тогда сомневались в правдивости его сообщений. Я же верил ему — уж очень юркий и смелый человек, тип «пройдисвета». У меня долго хранился складной чемодан, который он мне подарил, вернувшись из Японии. Он был весь обклеен багажными марками: Иокогама, Сан-Франциско и т. д.».
Надо полагать, свидетельство Гиляровского, истинного знатока московского газетного быта, перевешивает фантазии провинциала Волкова, сочинявшиеся, как уже отмечалось, в угоду принятому идейному курсу. Не забудем и о том, что Волков пришел в «Русское слово» спустя шесть лет после поездки Краевского. Он не был ее свидетелем. А писал он свои воспоминания спустя 20 лет. В его памяти мелкого и недолгий срок прослужившего в «Русском слове» репортера, скорее всего, отложились какие-то неясные, бродившие в журналистском мире слухи (в том числе об использовании «какого-то прогоревшего типа», откопанного «чуть ли не на Хитровке»), которые он решил выгодно использовать уже в советское время. Отсюда и соответствующая лексика – «буржуазная столичная печать», «подражая заграничным собратьям из желтой прессы» и др.
Не имея никаких твердых доказательств того, что японская поездка Краевского это мистификация, Волков решил усилить свою позицию уничижительной оценкой его очерков: «Самые очерки, несмотря на то, что, судя по стилю и форме их, хотя и были подмалеваны искусной рукой Дорошевича, -- производили впечатление бессодержательности и пустоты». Этот мотив, видимо, также чувствуя слабину доказательной базы «мистификационной версии», подхватил Е.Жирнов.
(окончание следует)

ПО ПОВОДУ СТАТЬИ ИРИНЫ ХАЛИП «ЗЕЧКИ» («НАРОДНАЯ ВОЛЯ»,
13 ЯНВАРЯ 2011 Г.)

Ирина. Замечательная статья. Она и о наших мужественных женщинах. И она же еще одно свидетельство о "другой", о "зековской Беларуси", о которой большинство граждан понятия не имеют. Одно только покоробило -- концовка статьи. Зачем было понапрасну тревожить память живших почти 200 лет назад жен декабристов? Зачем призывать их тени "подвинуться на краешек"? Неужели для того, чтобы освободить место для Вас и ваших подруг по несчастью?
"Вольно же им было за мужьями в Сибирь ехать", -- пишете Вы. И получается, что это вроде поступок каких-то вздорных барынек, которые могли себе преспокойно сидеть в своих имениях или петербургских и московских особняках... Почему же Вы отказываете этим 11 женщинам в чувстве любви к своим мужьям? И ведь не за двести километров на автомобиле они ехали, а шесть тысяч верст тащились чуть ли не два месяца то в санях, то в тарантасе, в лютые морозы, в Сибирь... И никаких гостиниц, туалетов и горячей воды по дороге... И мужья осуждены кто на 10, кто на 20 лет каторги... Никакого просвета впереди. Полное лишение всех прав, отказ от детей.
И разве дело в 30 кг, которые сегодня большей частью доставляются с помощью родственников и друзей на машинах, что называется, от крыльца до крыльца? Жены декабристов не 30 кг вынуждены были везти, а гораздо больше, потому что ехали на "вечную жизнь" в Сибири. И "шмонали" их будь здоров! Был список вещей -- чего и сколько можно. И оскорбляли. Напрасно Вы пишете, что тогда "это было вообще не в чести". Княгиню Трубецкую, приблизившуюся к ограде острога, солдат ударил. Графиню Александру Муравьеву пьяный офицер грязно обругал. Вы с подругами готовите, разогреваете на специальных кухнях в колонии в дни разрешенных свиданий. А жены декабристов, поселившиеся рядом с острогом в грязных крестьянских хижинах, с крохотными слюдяными оконцами и дымными печами, готовили обеды своим мужьям из самых скромных продуктов. Там не было тех разносолов, которые дозволены в нынешних продуктовых списках для заключенных. Графини и княгини стирали белье, кололи дрова, топили печи, мыли полы. У них были взяты подписки, что они отказываются от своих детей, которые будут записаны в крестьянское сословие.
И уже совсем нелепо выглядит Ваша сентенция насчет того, что жены декабристов "не таскали в тюрьмы телевизоры и вентиляторы". Что поделаешь -- ну не было тогда телевизоров и вентиляторов... Кандалы на ногах в течение первых четырех лет -- вот что было вместо телевизора! Трубецкая в обморок упала, когда увидела мужа в кандалах. А Вы про очереди "с громоздкими передачами"... А каково было бы увидеть Андрея в кандалах?
Не знаю, Ирина, зачем понадобилось Вам это утверждение, "что наши современные белорусские зечки куда "декабристее" утонченных героинь прошлого". Для того, чтобы сказать о мужестве наших женщин вовсе не требуется потоптаться на памяти других женщин, живших и страдавших 200 лет назад. Вы пишете про наших, что "они себя героинями не считают". Но ведь и те, жены Муравьева, Волконского, Трубецкого и других, тоже себя героинями не считали. Не знали они, что спустя десятки лет Некрасов посвятит их памяти поэму "Русские женщины", что о них будут написаны книги. О них, кстати, не шумела мировая пресса, никакие политические деятели и организации Европы и Америки не вставали на их защиту. Их заявления и статьи не публиковала пресса. Они гибли в безвестии и замолчанности.
Вы правильно пишете, Ирина: "Другая жизнь у них была -- тоже горькая, но не сравнимая с нашей теперешней".
Вам кажется, что Ваша горше? Но лучше остановиться на этом -- "не сравнимая". Поэтому не следует рассуждать о том, кто "декабристее" -- слишком разные времена. И для правильной моральной ориентировки в историческом плане, Ирина, лучше вспомнить "Крутой маршрут" Евгении Гинзбург, матери Василия Аксенова. В главе, описывающей, как осужденных женщин везут в сибирский лагерь, Евгения Семеновна рассказывает, как она читала товаркам по несчастью "Русских женщин " Некрасова: "Читаю и вижу десятки налитых страданием глаз. А декабристки... Они воспринимаются сейчас как соседки по этапу. Никто не удивился бы, если бы рядом с Павой Самойловой и Надей Королевой здесь оказались Маша Волконская и Катя Трубецкая".
Соседки по этапу, подруги по несчастью, судьбоносно близкие люди...
Вот позиция, Ирина, истинно гуманистическая. И никаких даже близко призывов к "декабристкам позапрошлого века подвинуться на краешек". Не думаю, что Ваша судьба горше судьбы отбывшей почти 20 лет сталинских лагерей Евгении Гинзбург. Но она не стала торговаться со своими историческими предшественницами, а признала их близкими людьми, соседками по этапу.
Почему бы и Вам не разделить эту прекрасную, истинно человечную позицию?
Ваш Семен Букчин.

Вероятно, после громадного перерыва я продолжу свой блог. Хочу извиниться перед теми блогерами, которые постоянно извещали меня о том, что стали постоянными читателями моего журнала. Обещаю быть более регулярным

Не следует, Кирилл, валить все в кучу. Ржу и жру и проч. Это все словеса. Подумаешь, какой нервный! Он, видите ли, в журналистике разочаровался. А, может, она в вас разочаровалась? Ну если Вы действительно считаете, что больше не можете "заниматься журналистикой, потому что это занятие уже даже не соответствует распространенному штампу о второй древнейшей профессии", тогда конечно... Т.е. если бы она соответствовала, то это бы вас устроило? Похоже, нервы у вас развинтились настолько, что вы уже и за собственной логикой не следите...
Вы что, думали, что журналистика -- это прогулки в парке? Это смертельное дело. Оно убивает душу газетных и телелжецов. Оно губит порядочных и честных людей.
Каждый год в мире гибнут сотни журналистов.
И нечего ныть и хныкать. Наша профессия не нытиков и слабаков.
Семен Букчин
Печатаюсь с 1959 г. Критик, литературовед, прозаик. Член разных творческих союзов и обладатель ученой степени... Но больше всего горжусь своей принадлежностью к журналистике.

Замечательная картина Ивана Николаевича Крамского (1874). Называется "Оскорбленный еврейский мальчик".

Благодарю всех, кто записался в число читателей моего блога. Обещаю, что в ближайшее время буду писать чаще.